Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

огонь, словно зачарованный. Точки света мерцали на чёрных сферах его глаз, мрамор кожи был тронут румянцем тех восходящих языков пламени. Сама тьма, казалось, искажалась и отшатывалась от него, и ужас его присутствия полз по моей коже.

— Отчего, мнится тебе, полагаем мы, что ад будет пламенем?

Никто не ответил, лишь взгляды переметнулись над тем окровавленным столом.

— Пламя есть податель жизни. Несущее тепло. Очаг дома. Отчего же смертный человек воображает вечность огня для нечестивых? Отчего не… ничто? Вечность ощущений, пусть и мучительных, верно, предпочтительнее вечности томления.

— Я не в настроении для философии, ублюдок. Говори своё и кончай.

— О, Габриэль. Не меняйся, молю тебя.

Фабьен встретил мой взгляд, и та же улыбка, что я видел, когда он вошёл в мой дом в ту ужасную ночь, вновь изогнула его губы. То было не презрение. Не насмешка. Боже, то была… нежность. Он наслаждался этим, понял я. Неважно, что я перебил его детей, неважно, что кровь тысяч только что пролилась снаружи, неважно, что я был на один удар сердца от того, чтобы оборвать его вечность. И истина Фабьена Восса осенила меня тогда. Тысяча тонн её. Я увидел эту тварь такой, какой она была. Он сам мне сказал.

Века искал я противника, меня достойного. Человека, что подарил бы мне хоть миг, в коем я вновь вкусил бы жизнь через страх.

Фабьену Воссу было скучно.

Это была тварь, прожившая тысячу лет. Всякое ощущение изведано. Всякая прихоть утолена. Я осознал всё это — войну, страдание, боль, — всё это в конечном счёте было для него простой… забавой. Для того, кто побывал всюду, сделал всё, ощутить нечто новое — убийство ребёнка, трепет близкого поражения, угрозу смерти — было настолько близко к жизни, насколько он вообще мог подойти. Вот почему, как ни ужасно было о том думать, это чудовище, что и боялось меня, и питало ко мне отвращение, всё же искренне меня любило.

Ужас.

Ненависть.

Ярость.

Я заставлял его чувствовать.

— Ты знаешь меня истинно, старый друг.

— Я тебе не друг, — прошипел я. — Я твой конец. А теперь выплюнь всё то дерьмо, что застряло у тебя меж зубов, чтоб я мог забрать дочь и убраться.

— Нашу дочь.

— Сукин с…

Я был уже на полпути из кресла, когда двери отворились и внутрь шагнули Кестрел и Эттьен. Принцы всё ещё были в своих доспехах, тёмный металл липко-красен от останков бесчисленных убитых. Аарон и Лаки оба ощетинились при виде чудовищ, что одолели их, но Кестрел смотрела лишь на меня. Отпечатки моих ладоней всё ещё были выжжены на плоти Эттьена, и угроза внезапного насилия висела в воздухе. Но, стоя у очага, Фабьен лишь покосился на старшую дочь, говоря без слов. И в наставшей хрупкой от хлада тишине в комнату ступила ватага слуг в ливреях Восса.

Все как один пригожие messieurs и demoiselles, они несли подносы, гружённые снедью из погреба и кладовой, — пыльные бутыли красного, и горы картофельного хлеба, и дымящийся котелок, пахнущий, похоже, кроличьим рагу. Они накрыли стол, точно для пира среди друзей, золотые блюда и хрустальные кубки. Несмотря на испытания дня и урчание давно пустых животов, никто из моей свиты не потянулся к еде. Но я, опускаясь в кресло со стиснутой челюстью, схватил баснословно дорогую бутыль Vin de Montfort58, сбил горлышко о край стола и плеснул себе полный кубок.

Покосившись, Лаклан пододвинул ко мне ещё один кубок, и я наполнил его до краёв. Снаружи поднималась буря, слабый гром раскатывался по камню вокруг нас, далёкие молнии лизали небо. Дева и Ворон всё ещё смотрели на отца, тени качались, и пламя плясало, и дыхание клубилось белым меж моих клыков. Но, покуда дети его щетинились враждой, Вечный Король казался совершенно безмятежным.

И, едва слуги закончили, они и Принцы удалились без единого слова.

— Ешьте. Пейте. — Восс обвёл взглядом зал, глотая страх, точно вино. — Ни силка не ставлю вам, ни погребальной песни не играю. С миром вошли вы, и с миром можете уйти.

— Кончай уже тянуть, дрочила.

Это от Лаклана, выплюнуто, не сказано. Из всех в комнате Лаки провёл больше всего времени в присутствии древних высококровок. Его отец был одним из Пятерых, помните, как и Фабьен. И покуда даже Аарон казался слегка подавлен в присутствии Вечного Короля, мой старый подмастерье выглядел бесстрашным, эгида пылала ярче пламени очага.

— А Краег, — задумчиво произнёс Восс, оглядывая его. — Любопытен твой выбор прозвища. Молви, отчего нарёкся ты не по грозному отцу своему, Дивоку, но по рабыне, что он обесчестил?

— Коли ты норовишь меня раззадорить, пиявка, то суки покраше тебя пытались — да обломались. — Аарон улыбнулся, пока Лаклан оглядывал Восса с ног до головы. — И я тут не затем, чтоб плясать тебе на потеху. Я тут ради брата. Так что выкладывай своё дерьмо, и мы пойдём своей дорогой.

— Брата твоего.

— Верно.

— Истинно говорю тебе, мальчик: в эту самую ночь, прежде чем пропоёт петух, ты и возлюбленный твой отречётесь от милого брата.

— Никогда.

— «Никогда» — срок долгий, Лаклан Дивок.

Двое мерились волей, воздух потрескивал, эгида Лаки пылала в дуге глаз Фабьена. Восс был древен. Могуч. Но, каков бы ни был его возраст и сила, Фабьен всё же был связан теми же законами и слабостями, что и вся родня, и в конце концов именно он медленно отвернулся обратно к пламени. Шарлотта просияла, видя, что даже во тьме столь глубокой свет Божий берёт верх. Но втайне я гадал, был ли Фабьен вынужден отвернуться или же он показывал Лаклану спину, дабы доказать, сколь он на деле бесстрашен.

— Ты прав, мальчик, — провозгласил он. — Мы здесь по делу. Обещал я тебе истину. Истину о той чуме, что нарекли мы Эсани.

Пульс мой участился в стылом воздухе. Я знал, что не могу верить ни единому его слову, но часть меня всё же горела желанием услышать, что он скажет. Мой отец был одним из Отступников — в некотором роде их история была и моей. И моей сестры тоже. Но более того — это была история девочки, которую я поклялся защищать. Моей милой, храброй Диор.

— Говорил ли тебе о том отец твой, Лаклан Дивок? — Восс поднял взгляд на тот портрет Девы-Матери